Архив конференций

Номенклатура и номенклатурные практики в России

Колдушко А.А., Лейбович О.Л.

Культовые практики местной номенклатуры 
до большого террора

 

В один из будничных дней 1936 года по Перми проследовала празднично украшенная автоколонна. Звучали оркестры. Тридцать отмытых машин – по всей видимости, весь исправный  автопарк города – двигались  строго на восток от железнодорожной станции к городу Молотово. Уличные зеваки, сбежавшиеся на необычное зрелище, ожидали увидеть героев-летчиков, или челюскинцев. Не случилось. В автомобилях сидели совсем другие люди. Сопровождаемый почетным эскортом возвращался из сочинского курорта на место службы директор завода им. Молотова П.К. Премудров[1].

Это событие, вскользь упомянутое в двух-трех документах, да и то составленных в следующем – тридцать седьмом году, тем не менее заслуживает, на наш взгляд, внимания историков, исследующих советскую эпоху. В нем обнаруживает себя одна из характерных черт социальной жизни в 30-х годах, а именно повсеместно организуемые номенклатурными работниками культовые практики. Под ними в настоящей статье понимаются особые символические акты, выражающие отношения господства-подчинения. Особенность их заключается, прежде всего, в том, что они совершаются в соответствии с установившимся каноном, в котором в современных формах проявляются древнейшие социокультурные архетипы[2]. Более того, воспроизводятся с учетом новых технических возможностей античные церемонии. Автоколонна, прогрохотавшая по тихому городу, вызывает в памяти не только чествование покорителей Севера в столичной Москве, но и триумфальное шествие победоносных полководцев по Риму.

Объектом культовых практик – и в этом их следующая особенность – является не только верховный вождь, но и другие лица, в том числе и директор крупного военного завода. Иначе говоря, мы наблюдаем  дисперсию указанных практик по территориальному и ведомственному принципу. В исторических исследованиях, посвященных культовой тематике, в соответствии с партийной традицией преимущественное внимание уделяется культу вождя: его генезису, историческим корням и функциям[3].  В этом есть смысл: культ Сталина был и продолжительнее по времени, и более тщательно разработанным, он подвергался модификациям, в конечном счете, был более внушительным. Сотни статуй, тысячи бюстов, миллионы портретов, таблички на главных улицах и площадях. В «Алфавитном указателе» крупных населенных пунктов СССР за 1951 год содержится 76 упоминаний Сталина. За ним следуют Молотов (36 раз), Каганович (30), Ворошилов (25)[4]. В литературе встречаются указания на то, что сталинский пантеон был представлен многофигурной композицией, выстраиваемой вокруг главного действующего партийного божества: «…Важным отличием СССР от нацистской Германии было то, что здесь, по крайней мере, в 1930-е годы, наряду с грандиозным культом вождя №1 – Сталина – существовали и поддерживались усилиями пропагандистского аппарата культы вождей поменьше – Молотова, Ворошилова, Кагановича»[5]

Кроме сталинских соратников культовые поклонения полагались и наместникам, вроде Ивана Кабакова, начальствовавшего на Урале[6].  В его честь называли колхозы и совхозы. «В тридцать пятом пришла разнарядка на один город. Надеждинск переименовали в Кабаковск»[7]. Оборотной стороной культовых практик были символические акты протеста, своеобразные магические действия: надругательства над портретами вождей: «В одно время в 1934 г. я был безработным, – рассказывал на допросе в Пермском секторе НКВД подручный слесарь Камского бумкомбината, – а также будучи на фабрике бумажной «Сокол» при рейдовой конторе на работе в качестве сплавщика, я не получил сапоги как спецодежду, а потому в этом я считал отчасти виноватой Сов. Власть в лице ее руководителей. … Я решил выколоть глаз первому попавшемуся мне под руку из руководителей власти, в частности, на портрете наркому Орджоникидзе, в чем и признаю себя виновным»[8].

Местным культам до сих пор не придается должного значения в исторической литературе. Да и сами культовые практики или полностью игнорируются в исследованиях советского социализма, или рассматриваются как третьестепенное надстроечное явление, порожденное сталинским произволом и усиленное дурным вкусом работников агитпропа.

На наш взгляд, такой подход является неверным. Он исключает из исторического анализа обрядовую сторону советской жизни, оказывавшую сущностное, а в некоторых случаях доминирующее влияние на публичное поведение людей. Мы согласны с мнением М. Чегодаевой, что в сталинскую эпоху «…. реальное человеческое бытие оказалось как бы не существующим, а взамен его ежеминутно, ежечасно творился некий спектакль, тщательно отрепетированная, продуманная до мельчайших деталей мистерия…»[9].  

Кроме того, для понимания больших исторических процессов кажется необходимым представить их в человеческом измерении, то есть, говоря словами ранее цитированного автора, «…попытаться проникнуть в психологию «варваров», носителей своей, пусть первобытной, но духовной субстанции»[10].  «Варварами» М. Чегодаева называет партийных активистов первого послереволюционного призыва. Для того чтобы понять, как функционировала сталинская система, следует изучать как субъективный мир ее агентов, так и ритуальные формы отправления власти. Такие возможности открывает историческая антропология, которая «…охватывает все новые области  исследования, такие, как изучение тела, жестов, устного слова, ритуала, символики и т.п.»[11]

С антропологической точки зрения торжественный проезд по городу в сопровождении начальственной свиты («…целая серия работников поехала встречать его с цветами, в том числе и я, как кур во щи попал», – винился перед делегатами  конференции в мае 1937 года секретарь молотовского горкома)[12] теряет, конечно, обаяние исторического анекдота, но приобретает более глубокий смысл. Его можно рассматривать как символический акт, характеризующий представление местного номенклатурного сообщества о способах публичной презентации своего социального положения и властных полномочий.

Изучение культовых практик, реализуемых номенклатурой в середине 30-х годов, то есть до начала большого террора, представляет особый интерес в связи с тем, что позволяет исследовать технологию сталинской власти в процессе ее формирования, распространения и отвердевания, иначе говоря, в ее экспериментальный период. В середине 30-х годов можно увидеть, как первоначально ставился этот спектакль, какие формы предшествовали установившемуся впоследствии канону, как исполняли свои роли артисты второго плана, не догадывавшиеся о том, что они участвуют в репетициях, а вовсе не в премьерных представлениях.

В числе статистов сталинского театра  мы обнаруживаем региональных номенклатурных работников, которые наряду с обслуживанием верховного культа конструировали по его образу и подобию  местные культы.

В фокус настоящего исследования мы поместили культовые практики, реализованные уральскими номенклатурными работниками в отношении местных вождей: областных, городских, районных, заводских. В практиках такого рода всегда участвуют две стороны: объект культа, выстраивающий свое публичное поведение таким образом, чтобы оно внушало почтение и страх, а также строители и хранители культа из числа рядовых номенклатурщиков, создающих, а впоследствии оберегающих авторитет своего патрона. Выбор именно этой темы определялся, прежде всего, тем, что местные культы были характерны только для первой половины 30-х годов в период стабилизации сталинского режима. Они оказались явлением преходящим и тем самым специфичным для определенного этапа советской истории, предшествовавшего большому террору. Изучение местных культов, на наш взгляд, интересно тем, что позволяет реконструировать обрядовую сторону функционирования раннего сталинского режима, обнаружить технику выстраивания единых образцов отправления власти на разных уровнях номенклатурного аппарата, понять способы его функционирования, наконец, обнаружить системные ошибки, повлекшие за собой кадровую революцию.

 Исторические источники, которыми мы пользовались, скудны и разрознены. Мы не смогли обнаружить в архивах ни каких-либо циркуляров, утверждающих единоличную власть первых секретарей над партийными комитетами, ни регламентов, тщательно по пунктам расписывающих принудительные этикетные формы: продолжительность оваций, величину портретов, частоту упоминаний в прессе[13]. Ничего подобного не предполагали ни устав ВКП(б), принятый совсем в иную эпоху, ни решения партийных съездов. Все они толковали о демократическом централизме, развитии внутрипартийной демократии, железной дисциплине, обязательной для всех членов партии, скромности и принципиальности. Разве что оброненное вскользь замечание Сталина: «Обрядность казалась мне не лишней, – ибо она импонирует, внушает уважение»[14] шло вразрез с письменной традицией. Презентационные материалы в печати – газетах «Уральский рабочий», «Звезда», в заводских и районных многотиражках – сохранились далеко не полностью. Портреты зачастую вымараны или вырезаны; доклады и приветствия изъяты. Мы так и не нашли журналы, в «…которых Ян, Премудров и Шиляев выпускаются как «вожди» мирового пролетариата»[15].

И только в материалах партийных собраний, сопровождавших кадровую революцию 1937–1938 годов, содержатся несистематизирован-ные, часто случайные сведения о культовых практиках, складывавшихся вокруг падших вождей областного или районного масштаба, да в деловых документах мелькают знакомые имена: совхоз имени Кабакова, кинотеатр имени Яна.

Немногословность источников не может быть объяснена только конспиративными навыками, характерными для партийного аппарата, или побочными результатами большого террора, хотя, конечно, и эти обстоятельства  нельзя не учитывать. Здесь основания, как кажется, коренятся глубже: в естественности культовых практик для их участников –  естественности настолько органичной, что уже не нуждавшейся в каких-то особых предписаниях  и уж тем более в рефлексии, или в критике. Можно предположить, что культовые практики составляли неотъемлемую часть повседневного бытования партийной номенклатуры по причинам, которые мы собираемся обсудить в ином месте.

Сейчас же мы попытаемся вычленить и систематизировать структурные элементы местных культов в их внутренней взаимосвязи.

Прежде чем приступить к названной процедуре, необходимо сделать еще одно предварительное замечание, касающееся участников культовых практик. Это были в большинстве своем малообразованные, бедно одетые, полуголодные, во всяком случае, не изжившие чувства голода люди, живущие за счет начальственных подачек и узаконенных обычаем самовольных поборов. Диагоналевые брюки, пошитые в милицейском ателье из форменного сукна, полпуда свинины, позаимствованные  в местном совхозе, обед на дармовщинку в столовой для ИТР  – вот  масштабы притязаний тогдашних начальников средней руки. Процитируем документ: «Из фондов хлебозакупа и промтоваров … т. Пасынков [первый секретарь Карагайского райкома ВКП(б)] … приобрел валенки, костюм, пальто и т.д. Т. Постников – второй секретарь – пальто, начальник РОМ т. Вюхов – на костюм жене»[16]. Патефон с пластинками и мотоцикл с коляской – высшие экономические награды, вручаемые наркоматами. «Лично я не давал мотоцикл Козлову. Мотоцикл был вручен по распоряжению главка», – оправдывался директор Лысьвенского завода, обвиненный своими товарищами по партии в тесных связях с разоблаченным секретарем горкома[17].

Патриархальность нравов, проявившаяся в обычае кормления за счет подвластного населения, указывает на особенности номенклатурной культуры, далекой и от бюрократического идеала, и от традиций большевистского подполья. Вот характерный эпизод. 12 сентября 1934 года в «Правде» появилась заметка о  незаконных поборах денежных средств с хозяйственных организаций в кассу Пермского горко­ма ВКП(б) и лечебной комиссии, разбазаривания партийных и государ­ственных средств и самоснабжения руководителей горкома. Проверкой партколлегии при уполномоченном комиссии партийного контроля по Свердловской области факты, указанные в газете, подтвердились.

Проверкой было установлено, что руководством горкома, в лице секретаря горкома Корсунова и членов бюро горкома Трубина и Старкова, путем незаконных поборов в течение 1933 и 1934 годов собрано с хозяйственных и дру­гих организаций 740 тыс. руб. Кроме того, не сданы государству денежные средства, поступившие от сотрудников горкома по подоходному налогу и культсбору – 24497 руб. 22 коп. и на приобретение облигаций государственного займа – 2631 руб. 10 коп., а также незаконно получено 15 тыс. руб. отчислений в местный бюджет от прибылей коммунальных предприятий[18]. Собранные средства расходовались на со­держание сверхштатного аппарата горкома и «…растранжиривались на удовлетворение личных потребностей отдельных работников горкома, а именно: на преподношения подарков, выдачу денежных пособий, кото­рые для отдельных лиц выразились в суммах от 3 до 5 тыс. руб., и опла­ту счетов по покупкам продуктов и вин для них, а также раз­воровывались жуликами и разложившимися элементами, находившими­ся под покровительством перерожденцев и использовавшимися ими для прикрытия своих преступных проделок»[19].

В результате проведенной проверки материалы о злоупотреблени­ях секретаря Пермского горкома ВКП(б) Корсунова были переданы в Комиссию Партийного контроля при ЦК ВКП(б); председатель Пермского горсовета Гайдук «за нарушение железной дисциплины партии и государства и злоупотребление служебным положением» получил строгий выговор и был снят с занимаемого поста; бывший заведующий культпропа Горкома ВКП(б) Трубин «за участие в поборах, самоснабже­ние и рвачество, за систематическое пьянство и некоммунистическое отношение к семье» был исключен из рядов ВКП(б); председатель ревкомиссии Лифанов за примиренчество получил строгий выговор с предупреждением. Были сняты с работы также ответственный секретарь Горсовета Нечаев и заместитель секретаря горкома Старков, члену бюро горкома ВКП(б) Бабкину был объявлен выговор, членам бюро горкома Яковлеву, Сотникову и Лосос  поставлено на вид[20].

В публичном поведении номенклатурных работников явно первенствует стихийная, грубая страсть к повелеванию в своей самой первобытной форме, порожденная не только войной и разрухой, но также и исконными представлениями о естественном начальственном праве. Тонкий слой освоенной партийной культуры оказался не в состоянии вытеснить укорененные в поколениях  властные архетипы, что проявилось также и во взаимоотношениях внутри номенклатурного сообщества[21]. «Советский режим, – по  замечанию А. Безансона, – вызвал все архаичное в русской истории…»[22].

Областной руководитель вел себя по-сталински: «Кабаков фактически был иконой Свердловской партийной организации, все обожествлялось, все преклонялось перед словами, перед предложениями и т.д.»[23]. Начальник Кизелугля Ершов вспоминал: «Кабакова встречали и провожали стоя»[24]. В официальных учреждениях висели его портреты. В мае 1937 года культработники сбились с ног: нужно было в кратчайшие сроки их все изъять. Не всегда получалось[25].  Приличным считалось и устраивать демонстрацию в свою честь – «с возгласами: «Да здравствует Ян!», «Ура!», с оркестрами, музыкой и т.д.»[26] – и музей организовать в честь второго секретаря обкома, в прошлом красного партизана[27]. И появлялись на людях партийные вожди, сопровождаемые сотрудниками органов. «Кабакова и Пшеницына охраняли НКВД, спрашивали у помощников, что давали в столовой, какой чай, органы НКВД проверяли продукты, чтобы не отравили, и боялись за их судьбы…»[28].

Портреты, овации, парадные кортежи (встречать Кабакова в Перми выезжало 50 машин)[29] – все это касалось обрядной стороны власти. Но и решения И.Д. Кабаков также принимал, сообразуясь со сталинским образцом.  «Никакого коллегиального решения вопросов в обкоме партии … не было, а все вопросы решал Кабаков и, как правило, – если не было проекта по какому-либо вопросу, Кабаков диктует стенографистке, она записывает и принимают, даже не спрашивали нередко у членов бюро, … решение принималось. Слово Кабакова, по существу, было законом. <…> Ничего нельзя было решать, … никто не говорит, Кабаков начинает, Кабаков кончает»[30].

Грубость в общении с подчиненными и с обычными гражданами была обычным делом. Подчиненные жаловались, что на просьбы о помощи получали клички «бездельника», «дурака»[31]. «С садистским удовольствием секретарей райкомов при подведении итогов проверки партийных документов Ковалев, Лапидус, Пшеницын, Ян называли и «чермозский князек», и «предводитель дворянства»[32]. При этом всякая критика – и «снизу», и «сверху» – пресекалась почти мгновенно. Так, на собрании партийного актива Молотовского горкома ВКП(б) в мае 1937 года обсуждался факт «зажима самокритики». Вспомнили, как  поступили с коммунистом, осмелившимся на активе высказать крамольную мысль : «…как мог сидеть во главе облисполкома враг народа как Головин и его не замечал секретарь обкома т. Кабаков». Последствия этого смелого высказывания были печальными: незадачливого оратора стащили с трибуны, отобрали партийный билет, а позднее исключили из партии[33].

Заседания пленумов обкома порой превращались в спектакли, посвященные публичному унижению подчиненных. Вот отрывок из стенограммы пленума обкома ВКП(б). Январь 1937 года:

 

Смирнов: Иван Дмитриевич [Кабаков. – А.К., О.Л.]вчера в своем докладе подверг чрезмерно резкой критике факт присылки телеграммы[34] нашей городской партийной конференцией на имя обкома партии. … Наша городская партийная конференция не носила характера парадности и шумихи, а была серьезным шагом вперед в жизни нашей партийной организации.

Пшеницын: И чуть ли не предвосхитила решений ЦК.

Смирнов: Нет, т. Пшеницын, наша конференция [не] предвосхитила решений ЦК. Конференция прошла под знаком повышения большевистской бдительности, под знаком развертывания самокритики.

Ян: Одним словом, ты выступаешь в качестве вчерашнего бойца.

Смирнов: В качестве какого бойца я выступаю, я скажу ниже.

Ян: Вот если ты прочтешь, что гуси спасли Рим, тебе станет понятно.

Кузнецов: Почему сие надо телеграммой сообщать?

Смирнов: Я целиком согласен, что сам факт объективно расценен т. Кабаковым совершенно правильно и мне кажется…

Кузнецов: Не объективно, а партийно.

Смирнов: Я согласен с этой поправкой. Самый факт посылки телеграммы. В этом факте отражается…

Кабаков: Подхалимство.

Смирнов: Не подхалимство, а то, что наша партийная организация не преодолела еще…

Пшеницын: Угодничества.

Смирнов: Той инерции, которая сложилась годами.

Пшеницын: Не инерция, а угодничество здесь[35].

 

Публичные акты сопровождались приватными: «Не было ни одного почти совещания, заседания, когда после этого совещания или заседания Кабаковым не намечалась бы группа лиц, которая приглашалась к нему и там эта группа пьянствовала, причем существовало у некоторых такое понятие, что до того момента он еще не принят, он еще не признан, пока его не пригласили на это заседание. Вот уже когда пригласили, значит, его признали»[36].  Такие  же банкеты организовывали на местах и секретари меньшего ранга. 

Мы ничего не знаем о том, что представляли собой так часто упоминаемые в протоколах партийных собраний банкеты на квартирах у местных начальников. Если бы не устные рассказы Н.С. Хрущева, мы бы до сих пор воображали себе и сталинские обеды скучными товарищескими посиделками у самовара с чаем. Участники торжественных ужинов у Благонравова (Коми округ) или Бушманова (Чердынь)  воспоминаний на эту тему не оставили. Некоторые из них представляли по начальству объяснительные записки очень похожего содержания: бывали редко, сидели недолго, пили мало. Как все происходило на самом деле, из такого рода текстов не выяснить. В материалах Кизеловского горкома ВКП(б) за 1937 год нам удалось, однако, обнаружить любопытный документ, очень живо изображающий обеденные нравы руководящих работников среднего звена: начальника и парторга шахты, чиновников из треста и пр. Речь идет о докладной записке, сочиненной заведующей столовой и подписанной также подавальщицей. Документ небольшой и заслуживает того, чтобы привести его здесь целиком, предварительно изменив фамилии главных действующих лиц:

 

 

ДОКЛАДНАЯ

 

1 февраля 1937  Баранов мне позвонил в столовую, чтобы я приготовила обед человек на 6. Его приказание было выполнено, но т.к. я должна была выехать в Кизел, обед начался без меня часов в 7 вечера. Из Кизела я вернулась в 1-ом часу ночи и зашла прямо в столовую, там застала Баранова, Чернова, Борш-Компанеец и одна какая-то из Главугля – зовут Зоя Александровна. Они все были сильно пьяные. Потребовали от меня яблоков и мандарин. Я заявила, что яблоков нет и ночью достать негде. Баранов вторично потребовал от меня и сказал, что мои приказания должны быть выполнены в любое время дня и ночи. После этого я позвонила Гробишеву, он вызвал завмага Повышева, и при упорстве охранника открыли магазин и выдали мне 6 кг яблок. Просьба Баранова и присутствующего тут же Чернова с компанией была выполнена.

В 3 часа с половиной ночи «гости» уехали. Остались Чернов и Баранов и позвали к себе меня, а потом Быкову. Нас заставляли пить, а затем предлагали под угрозой оружия (Баранов с браунингом) удовлетворить их страсти. На наши возражения, они нас оскорбляли нецензурными словами, угрожая выгнать с работы. Когда Баранов наставлял на меня браунинг, я его выхватила и хотела передать в НКВД, но Чернов мне заявил, чтобы браунинг отдала ему, что его я носить не имею права.

На другой день 2 февраля в 2 часа дня Баранов вызвал меня в кабинет и велел обо всем молчать. Чернов занял другую политику. Он всячески подкапывался для того, чтобы снять меня с работы. 18 марта я с работы была снята. Обо всем этом я сообщила Никуленкову, но он обо всем умолчал.

Подписи [37].

Мы далеки от мысли, что так всегда проходили торжественные обеды у партийных начальников. Скорее всего, бывало иначе, менее разнузданно, не так пьяно, без «удовлетворения страстей» под дулом браунинга. В показаниях арестованных партийцев фигурирует так называемый «салон Чудновского». Следователи пытались обнаружить крамолу –  гнездо заговорщиков. Все было куда как проще: « Кроме выпивки и закуски никаких разговоров не было».[38] На квартире председателя областного суда местные начальники устраивали вечера с танцами, разговорами и вином. Все было чинно, по-мещански. «Что там было? Он [Чудновский. – А.К., О.Л.] никакого доклада не делал, был я, Медников с женой, Степанов с женой, Лапидус с женой, они все сидели и болтали, а я сидел в стороне, он мне показывал фотографии»[39].

 В Кизеле нравы были грубее. В цитированном письме речь идет о заурядном случае. Заявление написано спустя пять месяцев после позднего обеда, когда его главный организатор был уже арестован. Судя по общей простоте нравов, можно предположить, что и начальственные банкеты мало напоминали торжественные и чинные обеды воспитанных партийной дисциплиной руководящих товарищей, скорее обыкновенные попойки. «В празднование 1 мая в Краснокамске ответственные работники устроили коллективную пьянку с избиением. <…> Секретарь райкома Денисов избил свою жену. Директор бумкомбината Погожев свою жену тоже избил. <…> В силу этого жена Денисова Елена Трофимовна, делегат III Краснокамской партийной конференции не могла быть на последней»[40].

Впрочем, местные культовые практики  в одном пункте отличались от оригинала. Мы имеем в виду роль жен ответственных товарищей в осуществлении власти. О ней документы упоминают скупо и неохотно. Тем не менее все-таки упоминают:

«Находясь в доме отдыха актива, жена Дьячкова [Дьячков – заведующий Лечебной комиссией] буквально издевалась над обслуживающим персоналом, требуя давать поджаренное мороженое и подогретую окрошку. Это проходило на глазах коммунистов, отдыхающих в доме отдыха, об этом знал директор дома отдыха …, но никто на эти безобразия не реагировал»[41]. Изучение культовых практик бросает иной свет на властную организацию, сложившуюся к середине
30-х годов. Если брать во внимание ее обрядовую сторону, то на память приходит русская матрешка в образе Сталина, составленная из множества фигурок разных размеров. Причем, все начальственные фигуры областного и районного масштаба помещены в одну-единственную оболочку – и только в ней они имеют значение. Их управленческие практики – прямое подражание властным техникам, выработанным и апробированным в сталинском кабинете. И точно такие же кабинеты они создают для себя – в области, в районе, или на заводе. Овации в свой адрес, собственные портреты на стенах в казенных помещениях, вождистский стиль руководства могут расцениваться как символы их властной самодостаточности.

Такая организация мало напоминает скрепленную винтами машину, приводимую в действие главным рычагом, соединенным прочными ремнями с многочисленными шестеренками, совершающими свои обороты по заданным алгоритмам. Мы наблюдаем в ней властную иерархию, но не обнаруживаем ни рационального распределения функций, ни правильной субординации.  Все узлы властного агрегата движутся на свой лад, повторяя, как умеют, движения главного механизма.

Это не бюрократическая, а скорее удельная партийная система. Советское хозяйство середины 30-х годов кажется, с обрядовой точки зрения, не громадной фабрикой, поделенной на множество цехов и отделов, но большой вотчиной, складывающейся из вотчин малых – краевых, городских, районных…  

Ключевой вопрос состоит в том, на самом ли деле местные культовые практики выражали действительное соотношение сил между центром или периферией, или они являлись своеобразной культурной инсценировкой, разыгрываемой местной номенклатурой для утверждения своего политического статуса.

Если верно первое предположение, то областные начальники являлись самовластными правителями по образу и подобию хозяина Кремля. Они практиковали те же методы, что и верховная власть, пользовались такими же инструментами влияния, так же распоряжались подручными средствами и дополняли власть административную символическим господством. Культовые практики, ими перенятые у большого вождя, являлись демонстрацией властной гегемонии на вверенных их попечению территориях.

В ином случае, культ малых вождей был просто инструментальным приемом, с помощью которого  центральная власть создавала авторитет своим местным агентам. Те, в свою очередь, активно включились в игру по чужим правилам, присвоив себе символы не принадлежащей им власти, постоянно нарушая при этом чувство меры.

Мы сегодня не знаем ответа. Для того чтобы высказать положительное суждение по этому поводу, необходима серия исследований по изучению процессов принятия решений в центре и на местах в первой половине 1930-х годов. Необходимо знать, насколько было сильно влияние местной номенклатуры в инициировании, разработке и корректировке решений политбюро и секретариата ЦК, постановлений совнаркома, или приказов наркомтяжпрома.

Из просмотренных нами документов бесспорным представляется тот факт, что кадровые перемещения, формально являвшиеся прерогативой центральных властей, на практике, как правило, регулировались областными партийными и промышленными «генералами».

Очевидным кажется и то обстоятельство, что местные культы практиковались с согласия Москвы. ЦК давал санкцию на переименование городов и совхозов, до 1937 года  центральная пресса не замечала ни парадных портретов обкомовских секретарей в официальных помещениях, ни торжественных манифестаций в их честь, ни славословий в местных газетах. Вряд ли такая позиция может быть объяснима только снисходительным отношением Сталина к неразвитому вкусу партийных работников, а с ними и рабочих масс[42].  В ней наблюдается и политический расчет. Москва до поры до времени, по меньшей мере, мирилась с существованием местных культов, до большого террора не делая ничего, чтобы их свести на нет, или хотя бы умерить. По мнению О.В. Хлевнюка, формирование местных культов поощрялось Сталиным[43].

Заметим также, что областная и городская номенклатура участвовала в культовых практиках с большим рвением и самоотдачей. Иван Кабаков ничего не имел против того, чтобы быть одновременно человеком и пароходом.

Попытаемся понять причины, побуждавшие партийных чиновников с энтузиазмом разыгрывать патетические сцены, покорно принимать угодливые позы, следовать унизительному протоколу, терпеть оскорбления и  греметь овациями по сигналу распорядителя, более того, проделывать все эти фигуры и кунштюки по отношению к местному хозяину, как правило, не обладавшему никакими харизматическими  достоинствами. Да и сами вожди областного или городского масштаба – люди, в большинстве своем трезвомыслящие, поднаторевшие в аппаратных искусствах, по-человечески совсем не глупые, казалось, должны были понимать, что роли, которые они  разыгрывают на публике, по большому счету, нелепы, ритуалы пусты, восхваления фальшивы и холодны. И сами словосочетания, вроде «цирк имени товарища Премудрова», отдают фарсом.

 На первый взгляд, кажется, что речь идет только о простом подражании. Местная номенклатура скрупулезно и бездумно повторяет ритуальные действия, инициированные и институализированные кремлевскими вождями. Ночные обеды у Кабакова – это калька ночных обедов у Сталина. Нарочитая грубость – имитация знаменитой сталинской грубости. Верховная власть конструирует образцы политического поведения, ее агенты некритично следуют ее прописям, даже не пытаясь выработать или сохранить собственный стиль. Церемонии, убранство, одежда, речевые обороты – все это скопировано в отношении один к одному с поведенческих форм, представленных на партийных съездах, пленумах, совещаниях широких и узких. Все это настолько очевидно, что не требует особых доказательств. Проблематичным является иное: в чем культурная причина такой восприимчивости, способности принимать в готовом виде поведенческие эталоны авторитарного типа.

Отметим, что все номенклатурные лица – новички во власти, чиновники в первом поколении, лишенные каких бы то ни было традиций в управленческой деятельности, прошедшие первичную социализацию в патриархальной крестьянской или мещанской среде. Их пролетарское происхождение, занесенное в анкеты, в большинстве случаев заблуждение, иногда добросовестное. Потомственных фабричных пролетариев среди них можно сосчитать по пальцам одной руки. И рабочими они были очень недолго, так что индустриальная культура – вкупе с культурой городской – осталась для них чем-то чуждым, непонятным и враждебным. Их культурные ориентиры принадлежали традиционному миру, с присущим ему авторитарностью, недоверием к интеллигенции, партикуляризмом, «…пристрастием ко всему, что импозантно»[44].

 В какой-то степени культовые практики соответствовали представлениям широких масс населения о природе власти. Между сталинским режимом и большинством населения мы не обнаружили такого раскола, из которого могло бы вырасти сопротивление, действовавшее с неодолимой силой в одном направлении[45].

Иными словами, в культуре номенклатуры не было, или почти не было, рационализированных образов отправления власти, с которыми они могли бы соотнести предлагаемые им верхом эталоны.

Можно предположить также, что старая сталинская гвардия, к которой принадлежали вожди областного, окружного и городской масштабов, рассматривала культ Сталина как общепартийное достояние, как инструмент мобилизации трудящихся масс, недостаточно воспитанных для того, чтобы на деле приобщать их к управлению социалистическим строительством[46].

В таком случае, культ терял свое личное содержание и мог быть распространен и на других руководителей для тех же целей.

Для лиц, только что выдвинутых в номенклатуру из толщи трудящихся масс, включение в новую корпорацию было тяжким испытанием. Номенклатурные новобранцы не отличились от своих былых сотоварищей ни образованием, ни профессиональной, или социальной компетентностью, ни обхождением, ни идейностью. Они были заранее готовы к тому, чтобы принять и освоить в самой простой и грубой форме все сложившиеся в номенклатурном сообществе порядки и правила: и дисциплину, воспринимаемую по-армейски, или по-сыновьи, и унизительные формы почитания начальников, и материальные атрибуты корпоративного превосходства, позволяющие провести разделительную черту между собой и прежней социальной средой. Участие в культовых практиках рассматривалось ими как обязанность,  проистекающая из их нынешнего положения, как символическая плата за социальный подъем, как особое таинство приобщения к руководящему кругу. На социологическом языке такие действия определяются как индивидуализированные процессы идентификации с новой социальной группой.

Таким образом, ритуальные практики являлись способом внутренней интеграции  номенклатурного сообщества, выстраиваемого по иерархическому принципу.

В ритуальных практиках утверждался единый стиль отправления власти в территориально разобщенном обществе: авторитарный, пафосный, опирающийся на культурные архетипы, воспитанные столетиями крепостничества и самодержавия, стало быть, приемлемый для атомизированного социальной катастрофой, полуголодного,  деклассированного и дезориентированного населения.

Ритуальные практики были подходящим  инструментом для разрушения социал-демократических традиций, сохранившихся среди старых партийцев. Они исключали какие бы то ни было проявления внутрипартийной критики, оппозиции проводимому курсу, апелляции к бывшим авторитетам. Вне критики находились не только первые секретари, но и  все сотрудники аппарата.

«Критиковать не только нельзя было бюро обко

Контактная информация